События августа 1991 года оказали многоплановое влияние на судьбы современного мира. Одним из результатов тех тектонических сдвигов стало формирование нового политико-географического региона мира – постсоветского пространства.
Правда, тогда, вскоре после распада Советского Союза, многим казалось, что это пространство – явление временное. Ведь в умах политиков и интеллектуалов господствовала парадигма скорого «конца истории», который представлялся торжеством универсального социального порядка, основанного на либеральной демократии и открытой рыночной экономике по всему миру. А раз так, общее прошлое и настоящее, в котором тоже было много схожего, теряло смысл. Главным становилось будущее, находившееся в совершенно ином пространственном и смысловом измерении.
Шли годы.
Построить современные общества с эффективными демократиями и развитыми рыночными экономиками нигде так и не удалось. С годами упоминание этих целей для правящих элит постсоветских стран превратилось в своеобразный ритуал.
Что же касается поисков нового места в мире, то здесь, казалось, открывались вполне реальные перспективы. Кто-то уже всерьез рассчитывал на вхождение в евроатлантическую цивилизацию и ее институты – НАТО и Европейский союз. Другие мыслили себя влиятельными международными акторами, играющими на стыке интересов могущественных мировых держав. Такое видение будущего естественным образом предполагало, что фундаментальным принципом строительства новых независимых государств должна быть формула «чем дальше от Москвы, тем больше национальной государственности». Из этого правила было только одно исключение – Белоруссия. Благодаря целому ряду уникальных факторов и расчетливой политике своего лидера Александра Лукашенко эта страна строила свое государство по иному алгоритму – чем ближе к Москве, тем больше национальной государственности. Иными словами, она во многом создавалась на заемных ресурсах.
Обширные связи, сохраняющиеся с Россией, виделись из столиц новых государств как явление временное и переходное. Известный политик одной из постсоветских стран точно сформулировал эту парадигму: «Сегодня с Россией – завтра с Европейским союзом».
Естественным отражением этих центробежных тенденций стало постепенное угасание Содружества Независимых Государств, которое в 90-е годы постепенно приобрело характер элитного клуба, где лидеры постсоветских стран периодически встречались и давали друг другу ничего не значащие обещания. А в первое десятилетие XXI века оно и вовсе стало напоминать организацию, существующую главным образом на бумаге. Словом, мало у кого вызывало сомнение, что постсоветское пространство обречено. Сначала оно будет распадаться на отдельные группы стран, а потом и вовсе атомизируется.
Однако мировой кризис 2008–2009 годов многое изменил и заставил постсоветские страны по-иному взглянуть на свою политику. Прежде всего стало понятно: расчеты национальных элит на то, что скоро придут богатые европейские и американские «дяди» и сделают нам «красивую жизнь», вряд ли оправдаются в обозримой перспективе. Для западных политиков, в терминах модного ныне в России Эммануила Валлерстайна, постсоветское пространство превратилось в мировую полупериферию. Демократическое развитие оказалось этому региону не по силам, а опасности для мирового порядка из него вроде бы не исходят. И какой смысл вбухивать огромные средства (как это было в 90-е годы), если постсоветское пространство показывает нулевую динамику? ...
Полный текст статьи
