17 мая 2013 года, в День международной борьбы с гомофобией, в Тбилиси состоялась небольшая акция протеста против гомофобии, организованная НГО. Католикос-патриарх Илия II требовал ее запрета, назвав гомосексуальность «аномалией или даже болезнью», а сам митинг — «нарушением прав большинства», а также «оскорблением» грузинских традиций. Несколько активистов ЛГБТ, собравшихся на митинг, столкнулись с насильственными действиями со стороны православных радикалов, которые в большом количестве пришли на так называемый антимитинг под водительством клириков. Прорвав полицейские ограждения, они атаковали сторонников ЛГБТ и стали угрожать им расправой. В ответ на эти акты насилия последовал ряд важных шагов со стороны либеральной части гражданского общества. Петицию несколькими днями спустя подписали около 15 тыс. человек. Также был организован митинг против угрозы «теократии», и начато расследование в отношении трех священников за «препятствование свободе собраний».
Эти события свидетельствуют о сходстве социально-политического контекста на постсоветском пространстве и наличии общих проблем, таких как острое неприятие гомосексуальности. Но одновременно можно говорить о грузинской специфике в сфере отношений между религией, обществом и государством. Имеется в виду чрезвычайно сильное присутствие православия в публичном пространстве Грузии, политизация части клира и напряжение, которое периодически возникает в отношениях с властями.
Эти особенности обусловлены политической идентичностью, в основе которой лежит православие, а также слабостью грузинского государства — оба фактора способствовали политизации религии.
Тенденция к отождествлению религии и нации, типичная для автокефальных православных церквей, в грузинском случае усилена причинами, коренящимися в истории и географии.
Введение своего собственного алфавита в V веке, а затем все более широкое распространение грузинского языка как литургического усилило чувство собственной уникальности у православного населения этого региона. Религия также является важнейшим фактором в определении национальной территории. Само слово «Сакартвело» возникло в X веке для обозначения ряда закавказских территорий, которые использовали картвельский (древнегрузинский) язык в богослужении, не будучи при этом объединены ни в плане политическом, ни в церковном. Раскол между двумя кавказскими церквами — армянской и грузинской — из-за разницы в христологических формулировках в начале VII века привел к серьезным последствиям в дифференциации коллективных идентичностей. После распада грузинского королевства на несколько независимых государств католикосы осуществляли единую функцию и обеспечили выживание церкви как института. Несмотря на длительное ослабление религиозной жизни, церковь оставалась объединяющей силой на протяжении столетий феодальной раздробленности и персидского, арабского или турецкого ига. Она оставалась единственной православной церковью в регионе в период между падением Византии в XV столетии и появлением здесь русских в XVIII веке. Несмотря на то что, согласно Кючук-Кайнарджинскому мирному договору, Россия была объявлена «защитницей православных христиан Востока», в 1811 году вслед за аннексией Грузии царской Россией автокефалия грузинской церкви была ликвидирована Александром I. Грузинская церковь превратилась в экзархат, подчиненный Святейшему синоду, и началась политика русификации. За исключением первого экзарха Варлаама Эристави (1814—1817), все экзархи были русскими, а церковнославянский язык был навязан в качестве литургического.
Одновременно со стремлением к восстановлению автокефалии в XIX веке развивалось и национальное движение. Декларация автокефалии епископами грузинской церкви 12 марта 1917 года предшествовала установлению независимого государства. С этого момента контакты между грузинской и российской церквами были прерваны вплоть до признания автокефалии Московским патриархатом в 1943 году вследствие крутого поворота сталинской политики. Семьдесят лет советского режима значительно ослабили религиозную жизнь, к тому времени и без того не слишком интенсивную. Тем не менее церковь сохранилась; более того, она оказалась единственным институтом, который после 1943 года получил формальную автономию по отношению к центру.
Церковь, которая сыграла большую роль в формировании коллективных идентичностей в домодерную эпоху, выработала совокупность знаков и дискурсов, пригодившихся в процессе модернизационного развития нации...