Как восприняло российское общество объявленную в конце июня 2013 года реформу РАН и других государственных академий? Если судить об этом по освещению на федеральных телеканалах и в других подконтрольных государству медиа, то никак: упоминания о предстоящем преобразовании высшего научного учреждения страны в них редки, кратки и исполнены сдержанного позитива. Если же неосторожно заглянуть в блоги (особенно те, авторы которых сами трудятся в академических институтах), то взору предстанет картина скорого и неизбежного уничтожения всей российской фундаментальной науки. Неприятие вызывают все основные пункты предлагаемых изменений, но более всего — перспектива лишения Академии полномочий по управлению институтами, их имуществом и бюджетным финансированием. Именно эта организационная мера, по мнению протестующих, демонстрирует истинные цели затеянной реформы: отобрать и распродать принадлежащую Академии недвижимость и другое ликвидное имущество, откупившись от его нынешних управителей подачкой в виде резкого увеличения денежного содержания, а десятки тысяч научных сотрудников просто выставив на улицу. И это, мол, совершенно ясно и не требует доказательств, а если кто-то оценивает перспективы затеянного начинания по-другому, то он либо получает зарплату в Минобрнауки (откуда и исходит устрашающий проект), либо надеется сам поживиться отчуждаемым имуществом.
Насколько такое восприятие соответствует реальности?
Прежде всего вспомним о том, что имущество, которое сегодня «чиновники пытаются отобрать у ученых», не принадлежит РАН и никогда ей не принадлежало. Все земли, здания, оборудование и прочая материальная база как самой Академии, так и подведомственных ей институтов — безраздельная собственность федерального государства. Академия лишь распоряжается этим имуществом. Распоряжается именно от лица собственника-государства — хотя, согласно своему уставу, она представляет собой общественную организацию, независимую от государства и вообще не подотчетную никому, кроме собственных членов, которых сама же и выбирает.
Парадоксальным образом этот странный порядок сложился именно в тот период отечественной истории, когда огосударствлению подвергались буквально все сферы общественной жизни. В первые годы после гражданской войны те маститые российские ученые, которые не решились или не смогли эмигрировать, искали возможность продолжать свою работу, не теряя лица. С другой стороны, большевистские вожди, не располагая собственными научными кадрами и не имея возможности быстро подготовить их за рубежом, всячески старались привлечь национальную научную элиту к сотрудничеству. Результатом этих обоюдных усилий стал своеобразный «конкордат»: в 1925 году ЦИК и СНК признали Академию (которая с этого момента из «Российской» стала «Академией наук СССР») «высшим Всесоюзным ученым учреждением». Большевики не только сохранили бюджетное обеспечение АН и — на первых порах — ее внутреннюю автономию, но и передали ей некоторые государственные полномочия. В частности, на нее возлагалось управление — не только научное, но и административно-хозяйственное — практически всеми учреждениями, которые занимались фундаментальными исследованиями.
Здесь надо сделать экскурс в еще более отдаленные времена…